взлом

Историческое развитие культуры(Романов В.Н) стр.106

Рвывает, что утверждение «чужого лица» («ты еси») в качест-Б полноправного субъекта диалога со своей самостоятельной и Ещовторимой точкой зрения на мир являлось не только достоя-Kptv его поэтики, не только художественным принципом по-Ьроения литературного образа героя, о чем абсолютно справед-Ево говорил М. Бахтин, но —и это прежде всего — принципом Ев гражданского и нравственного бытия, в koto-mi. как мы пытались показать выше, своеобразно преломля-ввсь общие «народнические» установки русской культуры вторая половины XIX в. Именно они, определяя диалогическую игр'.ктуру субъективного пространства писателя, становились ркьнейшими регуляторами его поведения, причем как в сфере рравственной, так и в сфере литературной деятельности. Самовольное отречение от авторской воли в пользу героя-собеседни-ва воспроизводило в своих наиболее существенных моментах его ^явственный опыт самосовершенствования, в рамках которого стремление к достижению произвольного отношения к собственному эмпирическому «Я» диктовалось все той же внутренней ¦отребностью в диалогическом общении с чужим сознанием. Только стремление это в пределах литературной деятельности разрешалось уже не поступком, а преодолением непосредственно в тексте привычной монологической перспективы и соответственно порождением новой 'полифонической формы литературного произведения.

Полифония как упорядоченное множество диалогических отношений между полноправными «чужими» сознаниями, как особым образом организованный мир взаимодействующих личностных установок и идей допускала, разумеется, лишь относительную самостоятельность и свободу литературного героя. Об этом совершенно справедливо писал М. Бахтин, указывая, что самостоятельность героев Достоевского непосредственно входила в его творческий замысел и в этом отношении она была так же создана, как и несвобода объектного героя [ср. Бахтин 1979, с. 75—76]. Однако само по себе данное утверждение исследователя еще не снимало вопроса о том, как и за счет чего в условиях разрушенного авторског�� монологического кругозора множество «чужих» голосов все же могло в конце концов приобрести упорядоченную полифоническую структуру. Здесь М. Бахтин ограничился одним лишь общим суждением о том, что роль универсального организующего начала в творчестве Достоевского принял на себя образ идеального человека (или образ Христа), чей «высший голос» должен был, по словам исследователя, «увенчать мир голосов, организовать и подчинить его» (Бахтин 1979, с. 112).

«Записок из подполья», когда Достоевский пришел к убеждению, что сознание собственной порочности открывает перед русским образованным человеком путь к «слиянию с народом», самосознание литературного героя стало не только важнейшим формообразующим элементом, не только художественной доминантой построения его образа — что, скажем, в полной мере проявлялось уже в «Двойнике»,— но одновременно и его своеобразной авторской характеристикой, заключающей в себе внешне-объективную оценку писателя потенциальных возможностей героя к «возвращению на почву», оценку, в которой отражались все наиболее существенные представления Достоевского о жизненно-характерологической сути русского человека.


⇐ Предыдущая страница| |Следующая страница ⇒


 
 
 
 
Положение о централизованной системе детских библиотек
подробнее

Правила пользования детской библиотекой
подробнее

Интересные детские книги
подробнее

Читаем детские журналы
подробнее

Внимание! Конкурс
подробнее

Семейное чтение
подробнее

Библиотечный калейдоскоп (приглашает детская библиотека)
подробнее

Читаем классику
подробнее

Библиотечные уроки
подробнее

Писатели Приморья для детей
подробнее


Виртуальный Фьонавар

Яндекс.Метрика